с женой-солдаткой.В холодной пуне, не в дому,Солдат, под стать чужому,Хлебал, что вынесла емуЖена тайком из дому.Хлебал с усердьем горевым,Забрав горшок в колени.Жена сидела перед нимНа том остывшем сене,Что в давний час воскресным днем,По праздничному делуВ саду косил он под окном,Когда война приспела.Глядит хозяйка: он – не онЗа гостя в этой пуне.Недаром, видно, тяжкий сонЕй снился накануне.Худой, заросший, словно весьПосыпанный золою.Он ел, чтоб, может быть, заестьСвой стыд и горе злое.– Бельишка пару собериДа свежие портянки,Чтоб мне в порядке до зариСниматься со стоянки.– Все собрала уже, дружок,Все есть. А ты в дорогеХотя б здоровье поберег,И первым делом ноги.– А что еще? Чудные вы,С такой заботой, бабы.Начнем-ка лучше с головы, —Ее сберечь хотя бы.И на лице солдата – теньУсмешки незнакомой.– Ах, я как вспомню: только деньТы этот дома.– Дома!Я б тоже рад не день побыть, —Вздохнул. – Прими посуду.Спасибо. Дай теперь попить.С войны вернусь, – побуду.И сладко пьет, родной, большой,Плечьми упершись в стену,По бороде его чужойКатятся капли в сено.– Да, дома, правду говорят,Что и вода сыраяКуда вкусней, – сказал солдат,В раздумье утираяУсы бахромкой рукава,И помолчал с минуту. —А слух такой, что и МоскваНа очереди, будто…Идти – не штука, был бы толк, —Добавил он с заминкойИ так невесело примолк,Губами сжав сенинку.Жена подвинулась к немуС участливой тревогой.Мол, верить стоит не всему,Болтают нынче много.А немец, может, он теперьК зиме остепенится…А он опять:– Ну, что же, верьТому, что нам годится.Один хороший капитанСо мной блуждал вначале.Еще противник по пятамЗа нами шел.
