сама живая.И пусть не лето, а зима,И ветошь греет слабо,Со мной ты выживешь сама,Где выжить не могла бы.И пусть ползет сырой туманИ ветер дует в щели,Я буду жить, ведь я так мал,Я теплюсь еле-еле.Я мал, я слаб, я нем, и глуп,И в мире беззащитен;Но этот мир мне все же люб —Затем, что я в нем житель.Я сплю крючком, ни встать, ни сестьЕще не в силах, пленник,И не лежал раскрытый весьЯ на твоих коленях.Я на полу не двигал стул,Шагая вслед неловко,Я одуванчику не сдулПушистую головку.Я на крыльцо не выползалЧерез порог упрямый,И даже «мама» не сказал,Чтоб ты слыхала, мама.Но разве знает кто-нибудь,Когда родятся дети,Какой большой иль малый путьИм предстоит на свете?Быть может, счастьем был бы яТвоим, твой горький, лишний, —Ведь все большие сыновьяИз маленьких повышли.Быть может, с ними белый светМеня поставит вровень.А нет, родимая, ну, нет, —Не я же в том виновен,Что жить хочу, хочу отцаПризнать, обнять на воле.Ведь я же весь в него с лица —За то и люб до боли.Тебе приметы дороги,Что никому не зримы.Не дай меня, побереги…– Не дам, не дам, родимый.Не дам, не дам, уберегуИ заслоню собою,Покуда чувствовать могу,Что ты вот здесь, со мною.…И мальчик жил, со всех сторонВ тюрьме на всякий случайСтеной-забором огражденИ проволокой колючей.И часовые у воротСтояли постоянно,И счетверенный пулеметНа вышке деревянной.И люди знали: мальчик им —Ровня в беде недетской.Он виноват, как все, одним:Что крови не немецкой.И по утрам, слыхала мать,Являлся Однорукий,Кто жив, кто помер, проверятьПо правилам науки.Вдоль по бараку взад-впередС немецким табелем пройдет:Кто умер – ставит галочку,Кто жив – тому лишь палочку.И ровным голосом своим,Ни на кого не глядя,Убрать покойников – живымВелит порядка ради.И мальчик жил.
